Левые и Перестройка

Как же приятно в политическом фильме, среди новых и старых левых, экономических теорий и прочей публицистики, встретить фрагмент жизни в виде художника Андреаса Зикмана и его жизнеутверждающей (несмотря на всю свою критичность) графики. А чего еще ожидать, когда Зикман - человек с твердой политической позицией, которую он выражает тут и там. В 2009 он совместно с Алисой Крайшер устроил выставку "Принцип Потоси" (по названию боливийского города), посвященную колониализму и его распрекрасному наследию, в 2010 выпустил одноименную книгу, в 2012 снялся в фильме "Катастройка" про постколониализм в современной Европе и его, опять же, распрекрасные последствия, в 2014 дал интервью "Теориям и практикам", а в 2018 попал в Гараж на выставку "Ткань процветания". Витиеватые курьезы не прекращаются.

Андреас Зикман. Графический лист из большого проекта "Общество с ограниченной ответственностью", 1996-2002.

Крепакс и джаз

Гвидо Крепакс рисовал не только комиксы (напомню, что сейчас в киноклубе мы смотрим фильм "Баба Яга" по его культовому комиксу о Валентине). Его обложки к джазовым пластинкам впечатляют не меньше уорхоловских (конверты от Энди Уорхола, естественно, популярнее в силу звездного статуса «отца поп-арта», хотя Крепакс как рисовальщик гораздо изощреннее).

Не очень известен комикс Крепакса «Человек из Гарлема»: это история любви черного контрабасиста и белой проститутки, которую тот спасает от гангстера. Комикс можно назвать «джазовым» не только из-за выбранной темы – это примерно как «джазовое» письмо Хулио Кортасара, который мог, свингуя и ловя кайф (makin’ whoopee), рассказывать и о концерте Телониуса Монка, и о человеческих взаимоотношениях. «Человек из Гарлема» весь состоит из изысканных синкоп, собранных на полосу и смонтированных почти по Эйзенштейну, в бешеном ритме лучших пассажей Чарли Паркера, которые порой сменяются пронзительным блюзом расовой дискриминации.

В отличие от «Валентины» и ее всевозможных продолжений, где использована эстетика «века джаза» в сочетании с типичными приметами 60-х, «Человек из Гарлема» разворачивается в 1940-е годы в США, в период расцвета «черного фильма», когда мужчины носили костюмы, шляпы и пистолеты, и всюду звучал бибоп. В 1948 Чарли Паркер написал композицию «Constellation», с которой начинается комикс: на выразительные фразы саксофона Крепакс накладывает не менее выразительные сцены боксерского боя.

Послушаем каноническое исполнение «Constellation» в составе Чарли Паркера, Майлза Дэвиса (труба), Джорджа Льюиса (ф-но) и Макса Роуча (барабаны):



Потом Паркер играет «Bird Gets the Worm», дальше будет лирическая «Laura» и так далее – у каждой сцены своя мелодия. Гвидо Крепакс чуток к музыке, недаром он вырос в музыкальной семье: его отец Джильберто Крепакс был первой виолончелью в театре Ла Скала. Как пишет в предисловии к комиксу журналист и многолетний редактор итальянского журнала о джазе Musica Jazz Пино Кандини, лично знавший Крепакса (журнал выходил в Милане, где оба жили), первая джазовая запись на пластинке, услышанная Крепаксом, - это исполнение Луи Армстронгом старого блюза «St James Infirmary». Потом был бибоп, и он начал рисовать обложки для бопперов. Большим шоком для художника, как и для всех любителей джаза, стала смерть Чарли Паркера в 1955 в возрасте 35 лет. Именно Паркер стал прообразом главного героя в комиксе «Человек из Гарлема» по имени Литтл Джонни Линкольн, который работает в легендарном клубе Spotlite на 52 улице, живет стремительно, любит бескомпромиссно – всегда на грани и без всякого притворства. Вообще 52 улица в Нью-Йорке – это улица, где много лет играет джаз (недавно вышло академическое исследование на эту тему, «Come In and Hear the Truth: Jazz and Race on 52nd Street»).

В предисловии к комиксу Пино Кандини размышляет о «джазовом фильме», о том, каким «Человек из Гарлема» мог бы быть в кино, вспоминая ряд хороших картин, среди которых «Обнаженный город» Жюля Дассена, «Убийцы» Роберта Сьодмака, «Человек с золотой рукой» Отто Преминджера и «Лифт на эшафот» Луи Малля. Как бы то ни было, сколько фильмов ни перечисляй, любителю джаза и кино все равно будет недостаточно.

Процитирую отрывок из рассказа Хулио Кортасара «Преследователь», посвященного Джонни Картеру (прототипом, как и у Крепакса, тоже был Чарли Паркер):

В те дни Джонни был в великолепной форме, и я специально пошел на репетицию послушать его и заодно Майлза Дэвиса. Всем хотелось играть, все были в настроении, хорошо одеты (об этом я, возможно, вспоминаю по контрастной ассоциации, видя, каким грязным и обшарпанным ходит теперь Джонни), все играли с наслаждением, без всяких срывов и спешки, и звукооператор за стеклом  махал руками от удовольствия, как ликующий бабуин. И в тот самый момент, когда Джонни был словно одержим неистовой радостью, он вдруг перестал играть и, со злостью ткнув кулаком в воздух, сказал: «Это я уже играю завтра», и ребятам пришлось оборвать музыку на полуфразе, только двое или трое продолжали тихо побрякивать, как поезд, что вот-вот остановится, а Джонни бил себя кулаком по лбу и повторял: «Ведь это я сыграл уже завтра, Майлз, жутко, Майлз, но это я сыграл уже завтра». И никто не мог разубедить его…

Чарли Паркер, действительно, «играл завтра», как Кортасар писал завтра, а Крепакс рисовал завтра, и «Человек из Гарлема» - прямое тому доказательство.

Каждый шар - это куб

В 1969 году в легендарном латиноамериканском издательстве «Siglo Editores XXI» выходит двухтомник рассказов и эссе «Последний раунд» Хулио Кортасара, выдающегося аргентинского писателя, одного из главных представителей «магического реализма» в литературе. Сегодня, почти полвека спустя, художник из Петербурга Алексей Воринов обращается к одному из самых замечательных текстов сборника – небольшому рассказу «Каждый шар – это куб» (в России под этим названием несколько лет назад выходила подборка рассказов Кортасара). История, уместившаяся в три абзаца, одновременно проста и неоднозначна: наряду с бытовыми подробностями, автор размышляет о вещах глубоких, абстрактных, которые представляют определенные сложности не только для тетушкиного восприятия, но и для художника – иллюстраций по Кортасару крайне мало, возможно, именно по этой причине. Писательская ирония, важный атрибут поэтики Хулио Кортасара, ощущается в карикатурных изображениях персонажей и выбранной технике спонтанного рисунка.

Алексей Воринов – художник-график, работает в жанре комикса, книжной иллюстрации, книги художника (livre d’artiste). Участник творческого объединения «Свидетели Эрдманна».

Выставка иллюстраций Алексея Воринова к рассказу Хулио Кортасара «Каждый шар – это куб» откроется 6 октября в рамках Фестиваля Латинской Америки в Петербурге.

Латиноамериканский Центр имени Уго Чавеса совместно с Измайловской библиотекой
Санкт-Петербург, 7-я Красноармейская, д. 30, код домофона 150
6 октября 2018, с 11:00 до 20:30

Надувной мужчина

Составляя для себя программу грядущего кинофестиваля "Послание к человеку", обнаружила фильм, который жду уже некоторое время. Это док про Оскара Рабина, художника пусть и мрачного (ну а что делать), но замечательного.

А среди людей, которые в этом фильме задействованы, - тоже замечательных (тут вам и Комар с Булатовым, Сорокин, Туровская и многие-многие другие) - обнаружился Владимир Паперный, книгу которого я сейчас читаю. А уже в книге - да, не буду темнить, это "Мос-Анджелес", сборник статей о Городе Ангелов глазами москвича и о Москве глазами американца, - обнаружилось эссе "Москва как тип сознания", которое посвящено лужковской Москве в исторической перспективе. Написано оно в 1996 году, в каком-то смысле не теряет своей актуальности и сегодня. Читается не без ностальгии и с гораздо большим интересом, чем бессодержательная эссеистика "моральных авторитетов" ко дню города или мэрским выборам.

Книга проиллюстрирована фотографиями автора, и здесь появляется надувной человек. Возникает, так сказать, из небытия, из недр сакрального (или проклятого)  места, на котором к 1960 году Дмитрий Чечулин, на тот момент бывший главный архитектор столицы и соавтор реализованного проекта Котельнической высотки, "воздвиг" плавательный бассейн "Москва" (до 1931 и после 2000 здесь был / есть храм Христа Спасителя, планировали построить Дворец Советов, но не построили). Как пишет Паперный, городские слухи предупреждали об опасности, якобы фанатичные верующие сидят под водой и топят пловцов-безбожников. И вот этот образ со всеми возможными ассоциациями - святое место, крещение в воде, иконический взмывающий над городом Ленин, дети, которые плещутся в бассейне с надувными уточками, - все это в совокупности легло в основу "Проекта восстановления Дворца Советов в виде надувного покрытия бассейна "Москва".

Несколько лет назад художники Комар и Меламид предложили мне принять участие в выставке проектов сохранения монументов сталинской эпохи. Я прислал им проект восстановления Дворца Советов в виде надувной прозрачной крыши над бассейном. Эта идея, несмотря на всю свою подчеркнутую несерьезность, близка к серьезной идее Юрия Селиверстова. В обеих есть представление о многослойности памяти.

О проекте Селиверстова по восстановлению храма Паперный тоже пишет. По идее архитектора (1990 г.), "храм восстанавливается в виде пустого металлического контура - скромный символ памяти и смирения, памятник духу, а не телу". Красиво. А это - та самая надувная конструкция:

Страница из книги "Мос-Анджелес", фото: Владимир Паперный

Выставка, действительно, была передвижной: начался проект в Нью-Йорке, потом приехал в Москву, в ЦДХ (в архиве "Коммерсанта" даже обнаружилась рецензия 1993 года Екатерины Деготь). Любопытно, что в The New York Times ничего не сказано о надувном Ленине, однако отмечен другой "водно-рекреационный" проект Владимира Паперного - по превращению монумента "Покорителям космоса" на ВДНХ в гигантскую детскую водную горку. Этот же памятник фигурирует и в проекте Игоря Макаревича, только с другим, более мрачным (ну а что делать) смыслом: вместо ракеты в небо взмывает гроб. Забавно, что здесь же, на ВДНХ, размещает свой гипотетический проект небезызвестный Арт Шпигельман, автор комикса "Маус" и много чего еще. В своей книге "Будущее ностальгии" писатель Светлана Бойм рассказывает, что "Рабочий и колхозница" (у Шпигельмана работа называется "Один шаг вперед, два шага назад", как и классическая работа В. И. Ленина), "знакомая эмблема искусства сталинизма и студии Мосфильм", стоят на краю пропасти, а пьедестал уходит у них из-под ног (у Деготь "Рабочий и колхозница" шагают с постамента в пустоту).

А еще любопытно вот что: если в 90-е о "монументальной пропаганде" говорилось иронически, то в наши дни все вполне серьезно и академично (см. две части выставки "Монумент. Пропаганда" в музее Академии художеств в Петербурге, но это отдельная долгая история). Хотя ирония 90-х тоже относительная. Вот, например, что говорили Комар и Меламид в интервью одной израильской газете:

И конечно, то, что объект иконоклазма исчез – был какой-то период странного разочарования, и мы даже схватились за эти объекты, организовали большой проект сохранения монументов. Мы пригласили западных художников, попросили придумать идеи, как сохранить эти монументы... Это был взлет соцарта, в нем участвовали многие известные западные художники, основатель минимализма, основатель концептуализма – все сделали проекты для ленинской статуи... Большая выставка была в 93-м году. И в какой-то степени, я думаю, это остановило разрушение монументов. Ленинский мавзолей оставили. Мы хотели сохранения не в смысле презервации – а через дополнение, изменение контекста. Не буквальное разрушение, а разрушение на идейном уровне. Мы хотели заменить надпись «Ленин» - на постоянно меняющуюся надпись. А статую Ленина в Берлине мы предложили поднять и оставить на крюке крана, чтобы она всегда в воздухе висела, - то есть заморозить мгновение... Это удалось сделать, к сожалению, только в Карлсруэ – и только на время выставки... Это большие деньги – держать охрану, чтобы какой-нибудь пьяный в кабину крана не залез... Но это была красивая идея.

Красивую идею с подвешенным Лениным все-таки осуществили! Не Комар, и не Меламид, а греческий режиссер Тео Ангелопулос в великом фильме "Взгляд Улисса" с Харви Кейтелем, который едет по Дунаю в поисках кинопленок братьев Манаки, пионеров балканского кино. В одном из эпизодов на баржу грузят гигантскую скульптуру Ленина, которая потом безмятежно плывет по реке.

Кадр из фильма "Взгляд Улисса", 1995

Довлатов и комиксы

Смонтировали небольшую экспозицию ко дню рождения Сергея Довлатова. Это комикс! Кажется, самый первый по Довлатову. Посвящается лучшей музыке на свете... Нарисовал Алексей Воринов, текст написала я, готовим программу кинопоказов и небольшое расследование.

Проза Довлатова действительно образец той массовой культуры, которую так часто презирают в России. Я бы сказал, что это самый достойный образец из всех, которыми может похвастаться сегодня русская литература. Уверен, что Сергея такой титул - автор массовой литературы - нисколько бы не покоробил. Он любил быть популярным, был им и будет.

Александр Генис

В ноябре 1974 года Сергей Довлатов живет и работает в Таллинне, куда приезжает великий джазовый пианист Оскар Питерсон со своим трио. Об этом концерте вышла заметка «Семь нот в тишине», написанная Довлатовым-журналистом для газеты «Советская Эстония». Это был текст объемом 1500 знаков, набранный самым мелким шрифтом. С тех пор эпохальный визит джазмена в СССР обрастет мемуарами и легендами музыкантов, критиков и очевидцев. У Питерсона выйдет двойной винил на лейбле Pablo «Оскар Питерсон в России», а у Довлатова – книга «Ремесло», в первой части которой будет симпатичный рассказ «Черная музыка» обо всей этой истории.

И книга, и пластинка – фрагменты массовой культуры и бывшего СССР, и США. Формально комиксы как явление тоже принято относить к массовой культуре: супергерои, зомби и их невероятные приключения пользуются успехом у широкой публики. Книжки комиксов, какими бы фантастическими ни были события в них, отражают культуру и быт своего времени. А если проникнуться эпохой, то есть изучить ряд источников (архивные фотографии, путеводители, публикации), комикс как атрибут поп-культуры превратится в вещь штучную, очень личную, сделанную вручную с помощью фломастеров, туши, гелевой ручки и труда. В авторском комиксе Алексея Воринова можно обнаружить не всегда заметные, но выразительные детали, характерные для целой эпохи. Ленин на стене, часы «Ракета», таксофоны, фасады старых зданий – все это формирует мир, в котором находится писатель и персонажи его прозы.

Художник не иллюстрирует заданный текст, а использует метод реконструкции, чтобы воссоздать последовательность событий и лаконичный стиль Таллинна 70-х. Кстати, именно в этот период случился настоящий бум в области графического искусства в Эстонии, оказавший влияние на современный эстонский книжный дизайн и комикс.

Благодаря дотошности исследователя и погруженности в контекст, в том числе в историю джаза, Алексей Воринов переосмысляет недоговоренности и неточности в рассказе «Черная музыка» (как повторял сам Довлатов, «фактические ошибки – часть моей поэтики»). Неоднозначность и вымысел, характерные для довлатовской прозы, остроумно обыграны появлением в комиксе таких непрописанных автором персонажей, как Лев Троцкий и Анджела Дэвис. Эти культовые исторические фигуры возникают среди черно-белой советской действительности и словно намекают на ее же сюрреалистичность.

Однако, при всей своей народной любви, популярности и массовости, образы Сергея Довлатова крайне скупо представлены в визуальных искусствах. Фильмов по Довлатову мало, иллюстраций к его произведениям тоже, комиксов же нет совсем! Наиболее интересны рисунки Александра Флоренского (группа художников «Митьки») для четырехтомника Сергея Довлатова и иллюстрации Михаила Гавричкова к сборнику «Зона. Записки надзирателя. Заповедник». В остальном же, к сожалению, авторы ограничиваются лишь видимым сходством с фотопортретами писателя. Комикс «Семь нот в тишине» - это, пожалуй, первая рисованная история по произведениям Довлатова. Продолжение следует…


Выставка открыта со 2 сентября 2018 в Молодежной библиотеке на Гражданке 
Санкт-Петербург, Гражданский пр. 121/100